Поселок Баим (г. Мариинск)

1798 год. Карта Енисейского уезда на карте Тобольской губернии. Фото из открытого Интернета

Из старинных летописей известно, что в конце 17-го – начале 18-го века была проложена верховая конская тропа из Томска в Красноярск. В народе её называли «дорога к кыргызам», которой пользовались первые землепроходцы и государевы служилые люди еще в XVII столетии. Именно здесь пролегала порубежная территория между русскими и тюркскими землями. К 40-м годам XVIII века этот путь был измерен и отмечен верстовыми столбами, позволявшими достаточно четко фиксировать расстояния между почтовыми станами, селениями и различными географическими объектами. Почтовые станции располагались на расстоянии 25-40 верст. На территории будущего Мариинского района в то время находилось три станца, где путешественники могли поменять лошадей и перекусить. Эти станцы располагались на месте нынешних селений: Колеул, Большой Антибес и Баим. Баимский станец находился в устьях речушек Баим и Малый Баим.

Однако, данный маршрут Томско-Красноярского участка этой дороги просуществовал совсем недолго, поскольку был излишне длинен, а в ряде мест труднопроходим и небезопасен. Кроме того, местное татарское население весьма плохо справлялось с возложенными на них обязанностями по содержанию почтовых станций и почтовой гоньбы.

В конце 50-х – начале 60-х годов XVIII в., в результате активных правительственных мер по разведке новых сухопутных и водных путей сообщения, Томско-Красноярский тракт был проложен по более спрямлённому и короткому маршруту, а при вновь учреждаемых почтовых станциях организовывались русские поселения из присылаемых туда «посельщиков», на которых возлагалась ямская повинность.

Во втором десятилетии XVIII века возникли планы по крещению тюркских и татарских аборигенов в православную веру. Инициатором крещения был сибирский митрополит Филофей Лещинский. Он поручил провести обряд крещения архимандриту Томского Алексеевского монастыря Порфирию. С 1716 по 1719 год. Порфирий ежегодно отправлялся в земли татар и тюрков и последовательно проводил обряд крещения в каждом селении. За указанный период были обращены в православную веру все инородцы, проживающие по рекам Чулыму и Кии.

Для того чтобы христианская вера укрепилась в сознании инородцев, было решено построить специальные церкви. В 1719–1720 годах таких церквей построили две: на Чулыме и Кии. Кийская церковь была построена в трёх верстах от устья Баимчика вниз по Кии. При ней был небольшой штат священников. Они совершали различные обряды: крестили татарских младенцев, совершали обряды вступления в брак, отпевали умерших. 

О расположении церквушки можно узнать из путевых заметок немецкого путешественника Г.Ф. Миллера. Свое путешествие он совершил зимой 1740 года из Красноярска в Томск по старому сухопутному пути.

Следуя заверениям Миллера, церковь находилась в трёх верстах от Баима, т.е. до будущего села Кийского было еще шесть вёрст. Стало быть, церковь имеет больше оснований считаться не Кийской, а Баимской.

В 1857 Кийский округ стал называться Мариинским округом и делился на четыре волости и шесть инородческих управ. Одной из волостей была Баимская волость. В волостном управлении служили волостной староста, его помощник и писарь. В 1857 году в Баимской волости было учтено 1 717 душ государственных крестьян. В самой деревне Баим имелось 111 дворов, где проживали 345 мужчин и 255 женщин.

Как известно, в Мариинске проживало много евреев, занимавшихся в основном торговлей, кустарным промыслом: ювелиры, портные, часовых дел мастера, медники и т.д. С приходом советской власти многие остались без работы. Когда началась коллективизация, то один из евреев, Коганицкий И. А., предложил весной 1931 года образовать еврейский колхоз, с чем обратился в райисполком, сказав, что из евреев Мариинска только один Файнштейн Вениамин Михайлович крестьянин, а остальные научатся работать. Первое собрание проходило во дворе синагоги 28 апреля 1931 г. Протокол №1. Присутствовало 27 евреев. Председателем был Файнштейн, секретарем собрания Луцкий А.М. И стоял вопрос о коллективизации. На собрании говорилось, чтобы все влились в колхоз под названием «Равенство труда» и под культурный очаг отдать синагогу.

В колхоз записалось 41 человек. Землю колхозу выделили за деревней Баим в районе Романовского озера. Там и стал строиться поселок. Правление колхоза избрали из 5 человек. Председателем избрали Коганицкого Иосифа Абрамовича, но месяца через 2 избрали нового председателя - Лесина Михаила Соломоновича, он проработал до 1934 года, а затем перешел в колхоз «Красный Октябрь» в с. Тюменево.

Колхоз же «Равенство Труда», название которому дали первые колхозники, переименовали в колхоз «Имени Реввоенсовета», так как шефам не понравилось его название, по их мнению, «Равенство труда» оппортунистического направления.

Крестьяне колхоза "Имени Реввоенсовета", 20-30-е годы XX века. Архивное фото

Колхоз просуществовал до Великой Отечественной войны и постепенно распался, уже после войны.

Сиблаг на землях Баима

Первые воспоминания об учреждении, как Баимском отделении Сиблага, уходят в 1928 год. В то время начались строиться жилые бараки, производственные помещения, заливалась бетонная емкость для вымачивания льна. Осенью 1928 года у некоторых крестьян села Баим забирают землю, а весной 1929 года на ней уже сеют лен. Так был образован лагерь «Лёнзавод».

Содержание осужденных было смешанным, т.е. были мужчины и женщины, которые содержались в разных бараках. 

Среди осужденных много было больных туберкулезом, сифилисом, желтухой и другими заболеваниями. На территории лагеря имелось двухэтажное здание больницы с хирургическим, терапевтическим и даже родильным отделениями. Большинство медперсонала больницы были из числа осужденных.

В предвоенное время численность спецконтингента доходила до 5 тысяч человек. В основной массе это были «политические», осужденные по статье 58-й.

О девяти годах, проведенных в Баимском исправительном лагере, рассказал Михаил Игнатьевич Ильяшук в своей книге «Сталинским курсом»:

«…И вот 5 апреля 1942 года после обеда нашу группу из Мариинского распредпункта повели в Баим. День был пасмурный. Зима была уже на исходе. На дороге в выбоинах поблескивали лужи грязной воды, снег был рыхлым, ноздреватым.

Сжимаемые кольцом конвоиров, шлепали мы прямо по лужам. Дул резкий, пронизывающий до костей ветер, от которого меня не спасало легкое осеннее пальто. От проникавшей сквозь худые ботинки ледяной воды коченели ноги. «Надо идти быстрее, чтобы согреться», — подумал я. Но сил на это не хватало. Как только я шел быстрее, сердце начинало отчаянно колотиться, и я снова замедлял шаг, боясь рухнуть тут же на дороге. Дрожа от холода, превозмогая крайнюю усталость, я еле-еле волочил ноги. А путь еще предстоял немалый. По правую сторону дороги на расстоянии двух километров смутно угадывался город Мариинск, а впереди в чистом поле с изредка раскинувшимися небольшими рощицами по другую сторону железной дороги где-то притаился баимский лагерь, в котором предстояло прожить долгие девять лет. Но в тот момент, когда, обессиленный до полного изнеможения, я плелся по дороге, я не думал об этом. Все мои мысли и чувства были сосредоточены на одном — скорее добраться до места назначения, войти в барак и распластаться на нарах. Даже конвой, убедившись в бесцельности понуканий и окриков, перестал нас подгонять и передвигался, как и мы, черепашьим шагом. Наконец уже в сумерки подошли мы к вахте баимского лагеря.

После несложных формальностей нас поместили в специальный барак для ново прибывающих этапников. Это было угрюмое деревянное, ушедшее в землю здание. Чтобы в него войти, нужно было сначала спуститься на три ступеньки вниз. Стены барака были сделаны из двойного ряда досок, между которыми засыпана земля, а крыша покрыта почерневшим от дождя и времени тесом, в некоторых местах уже прогнившим насквозь. Внутри вид был еще более отталкивающим. Во всю длину посередине — проход, по обе стороны которого сплошным настилом в два этажа тянулись нары. На них сидели и лежали зеки, укрытые чем попало — грязными дырявыми одеялами, рваными телогрейками, бушлатами, разным тряпьем и хламом, словом, всем, что могло как-то согреть дрожащее от холода тело. В бараке было зябко, сыро, промозгло. В дальнем углу едва мерцала крошечная запыленная электрическая лампочка.

Зрелище, представившееся мне, показалось каким-то нереальным, фантастическим, словно я попал в ночлежный дом или увидел сцену из пьесы Горького «На дне». Вся эта обстановка была отмечена печатью отверженности, убожества и нищеты. Примостившись кое-как сбоку на нарах, я уснул как убитый.

На другое утро я отправился осматривать территорию баимского лагеря, где предстояло прожить много лет. Лагерь протянулся в длину метров на восемьсот и в ширину — на шестьсот. Местность была ровной, только к границе зоны, если идти вдоль удлиненной стороны, было отлогое понижение. Здесь протекал ручей, который под забором пробивал себе путь за пределы зоны.

По ту сторону ручья на противоположном его берегу круто поднималась в гору узкая полоса земли, покрытая густыми зарослями прошлогоднего камыша. Отлогий берег ручья в пределах зоны, как я убедился впоследствии, зарастал травой и служил местом отдыха для заключенных. Тут они грелись на солнышке или подваривали себе пищу в котелках на кострах.

Вдоль более длинных сторон территории лагеря параллельно друг другу выстроились бараки. Между ними открывалось широкое пространство, по которому свободно разгуливали заключенные. В центре этой полосы стояло небольшое здание, занимаемое комендантом или начальником режима (служба надзора с отрядом подчиненных ему надзирателей — лагерная полицейская команда). Несколько в стороне от комендатуры на чуть-чуть возвышенном холмике отдельно от жилых и производственных построек стоял небольшой саманный домик, в котором помещалось управление начальника 3-й части — оперуполномоченного или, как называли зеки это невзрачное зданьице, хитрый домик. Сам же оперуполномоченный на лагерном жаргоне назывался кумом.

Большую часть территории лагеря занимал жилищно-больничный сектор. Здесь в бараках жили как работяги, так и хроники (доходяги). Тут же находилась мужская двухэтажная больница на сто двадцать коек для тяжело больных и женская на пятьдесят мест. Отдельно, в стороне от жилищно-больничного сектора, расположились бараки и службы управленческого, производственного, хозяйственного и бытового назначения; 1-я часть — канцелярия начальника отделения с бухгалтерией и снабженческим аппаратом; 2-ая часть — отдел кадров, столовая, кухня, хлеборезка, баня с прожаркой и парикмахерской, а также довольно большой производственный отдел с прядильными и вязальными цехами, с деревообделочной, с крахмало-паточным производством, корзиночным, щеточным и рядом других более мелких.

В системе Сиблага баимское отделение являлось оздоровительным центром, куда направлялись инвалиды из всех сельскохозяйственных лагерей Сиблага, а также из других мест. Это был своеобразный лечебно-медицинский поселок, главной задачей которого было восстановление если не полной, то хотя бы частичной трудоспособности заключенных. Для выздоравливающих больных и работающих инвалидов и были организованы вышеперечисленные производства легкой кустарной промышленности, Среди этих предприятий ведущее место занимало прядильно-вязальное производство. Оно давало ежедневную продукцию в несколько тысяч пар рукавиц, которые предназначались для заключенных, работавших на лесоразработках. Пряжу для рукавиц пряли из ваты и шерсти в половинной пропорции не на прядильных станках, а на дедовских прялках, изобретенных человечеством еще на заре цивилизации.

По национальному составу население Баима было пестрым. Тут были представители чуть ли не всех народов, населяющих Советский Союз. По официальным данным число национальностей доходило до сорока, но преобладали в основном русские и украинцы. Много было москвичей, ленинградцев, отбывавших наказание еще с 1936–1937 годов.

Социальный состав как в зеркале отражал структуру советского общества — подавляющая масса заключенных состояла из рабочих и колхозников, представители интеллигенции и умственного труда составляли небольшую прослойку. Большинство отбывало наказание по 58-й статье, но и уголовников было, наверно, не меньше 30–40 процентов от общего числа заключенных.

Характер инвалидности подавляющего большинства лагерников в Баиме менялся год от года. В начале войны больше всего здесь было дистрофиков — тогда остро ощущался недостаток продовольствия. Но уже во второй половине войны и особенно к концу ее американская помощь нашей стране в снабжении продуктами питания настолько возросла, что даже в лагерях появился яичный порошок (невиданная до того времени роскошь). В результате улучшения питания дистрофия пошла на убыль, и параллельно резко сократилась смертность. Но зато на смену дистрофии пришел другой не менее страшный бич — туберкулез. Жертвами его становились вновь прибывающие партии молодежи. По мере освобождения западных областей и республик тюрьмы все больше и больше наполнялись привезенными из Западной Украины, Белоруссии, Латвии, Эстонии, Литвы. В основном это были молодые парни и девушки. Они массами заболевали туберкулезом в тюрьмах, откуда многих из них направляли в баимский лагерь.

Немало туберкулезников прибывало из сельскохозяйственных лагерей Сиблага. Работа на полях в холод, стужу, морозы в худой легкой одежонке была одной из причин массовых простудных заболеваний, воспаления легких, переходившего в туберкулез.

В конце концов, в Баиме накопилось так много туберкулезников, что управление Сиблага вынуждено было в 1947–1948 году преобразовать баимское отделение в специальный туберкулезный лагерь. Впоследствии здесь также были организованы венерическое и психиатрическое отделения».

В послевоенные годы на территории нынешней ЛИУ-33 была Баимская детская колония, которая просуществовала всего 4 года. В 1960-м году на этом месте организовывается областная мужская больница для содержания и лечения осужденных, больных туберкулезом.

В 1965 году деревня Баим относилась к Мальковскому сельскому совету. В деревне размещалась полеводческая бригада 4-го отделения совхоза «Антибесский». Крестьянским трудом занималось незначительное количество населения деревни. Основной костяк жителей трудились на Мариинском лесокомбинате и других предприятиях города. А вскоре Баим влился в городскую черту, став западной окраиной Мариинска.

В Баиме отголоском Гулага осталось лечебно-исправительное учреждение (ЛИУ-33).

В Баимском отделении Сиблага окончили свой земной путь:

Священномученик Петр Рождествин (1939 г.)